Московский полет

– А действительно, почему вы уехали? – спросила Мария, вынужденно – от темноты и шума – приближая ко мне вплотную свое сероглазое лицо. Из ее тяжелой косы дразняще выбился маленький пушистый завиток.

– Потому что меня выбросили из кино! – коротко, стараясь перекричать музыку, ответил я.

Но она продолжала смотреть вопросительно, и пришлось объяснить:

– Я был режиссером. Может быть, вы видели мои фильмы. «Юнга торпедного катера», «Кавказская любовь»…

– Ой, конечно, видела! «Юнгу» недавно показывали по телевизору.

– Неужели? – изумился я.

– Правда. И вообще этот фильм часто показывают в школах.

По учебной программе. А как ваша фамилия?

Я сказал. Она нахмурила свои бровки, словно пытаясь что-то припомнить.

– Нет, – сказала она. – Там нет такой фамилии. Я теперь вспоминаю – там вообще нет фамилии автора.

– Значит, вырезали, – сказал я. – От советской власти всего можно ожидать – вырезали фамилию автора-эмигранта, а фильм крутят… – И я непроизвольно тронул ее локон, выбившийся из косы.

– Vadim, have you seen Mr. Samson [Вадим, вы видели Сэмсона]? – спросила сбоку Дайана Тростер. Все наши мужчины ушли танцевать с московскими chicks, как назвал их Питер, а Дайана осталась одна.

Судя по белизне ее носика, она уже приняла дринков восемь.

– Я видел Горация днем на Арбате, – ответил я, убирая руку от косы Марии.

– Это я знаю, он рассказывал. Но после этого?

– Нет, после этого я его не видел.

– Его избил офицер КГБ.

– Спросите Монику, они все там были, вся наша молодая банда. Возле Верховного Совета. Там была сидячая демонстрация каких-то мусульман, которых Сталин когда-то переселил, я не знаю…

– Месхов, – сказала Мария. – Там месхи вторую неделю сидят, перед приемной Верховного Совета.

– Точно, – сказала Дайана. – Ну и наша молодежь вместо балета на льду побежала туда. Они даже сумели пройти внутрь, в офис – вместе с телебригадой Си-би-эс. А Гораций решил с этими месхами поговорить. Они, конечно, не говорят по-английски, так он попробовал по-французски и по-испански. Но тут к нему подошел какой-то офицер КГБ, взял за волосы и так стукнул ногой в спину, что Гораций улетел на двадцать футов. Теперь он лежит в номере и боится, что ему сломали позвоночник. Скажи мне, разве русские – расисты? Ведь там было не меньше сотни журналистов, но этот офицер не тронул ни одного белого.

А Горация…

Я вздохнул. У меня не было никакой охоты читать сейчас Дайане лекции об отношении КГБ и всего московского населения к черным. Но тут меня выручила Мария.

– КГБ – это не просто расисты, – сказала она. – Они хуже, они коммунисты!

– Мария! Тише! – одернул я ее, зная, что в валютных барах под каждой стойкой положено быть гэбэшному микрофону.

– А мы их уже не боимся! – храбро сказала Мария и отхлебнула наконец из своего бокала.