Невеста Моцарта

Я прошёл центральную аллею дважды: вверх, потом вниз, и остановился на небольшом полукруглом балкончике, нависающим над водой.

После рассказа Антона виделась не спокойная река в рукотворных каменных берегах, а неприступные скалы, бушующий Терек, шум горного потока, брызги воды, летящие в лицо. Или море… Есть такая картина Айвазовского с Репиным о прощании Пушкина с морем: «Прощай, свободная стихия!..»

Что-то навеяло. Даже музыка не шла на ум, одно былое и думы. Думы, думы, думы…

— Ого! Я тебя и не признал, — встал рядом со мной Патефон. — На сватовство в трениках, на прогулку в костюме.

Я заметил, как сильно сцепил зубы, только когда открыл рот, чтобы ему ответить: еле разлепил челюсть. Но головы так и не повернул, глядя на воду.

— Я слышал ты теперь лучший друг прокурора?

— Ну, раз твой лучший друг теперь Гандоша, мне пришлось искать новых.

— Быстро ты слился, — усмехнулся я.

— Нет, это ты, Серый, меня слил. Что-то уж больно размяк от признаний мальчишки. Хотя, откуда мне знать, что он там тебе наговорил, меня же теперь ни во что не посвящают.

— Боюсь, он наговорил мне то, что должен был сказать ты лет семнадцать назад, раз уж считал себя моим лучшим другом, — я подвинул к нему по каменному парапету фотографию, придерживая пальцем.

— Ну, этой фотке далеко не семнадцать, лет сорок, не меньше, — покрутил он снимок в руке. Шевеля губами, прочитал надпись на обороте. — Это что, подпись Марго?

— Подпись Марго. И признание довольно красноречивое. «… но для чего пережила тебя любовь моя?» Только призналась она кому?

Колян поднял глаза на меня, словно сличая с фотографией. Почесал затылок.

— Есть у меня, конечно, одно предположение.

— Предполагаю, очевидное. Не Луке.

— Ну, да, — пожал он плечами. — Но, клянусь, Серый, этого мужика я вижу первый раз.

— Ты хотел сказать: моего отца?

— Да, теперь уж она давно на кладбище.

— Спасибо, капитан, — хмыкнул я.

— В смысле капитан? — тупил он.

— В смысле Капитан Очевидность. Спрошу. Наверное. И знаешь ещё о чём спрошу? — выдернул я из его рук снимок и убрал во внутренний карман. — Нравилось ей с тобой ебаться? Ты же её поёбывал, Колян, признайся. Ссался от страха, что Лука узнает, и всё равно присовывал его бабе.

Это была ложь. А ещё тема запретная, гнусная и очень обидная для Коляна. Он несколько раз пытался, намекал (нравилась ему Марго, очень, хоть и была старше), да только она всегда его отшивала. Гордость не позволила бы ему признаться, что ничего не вышло, а я знал, чем его достать. И достал.

— Знаешь, что! Тебя, мудак, это не касается! — психанул он и сделал шаг назад, словно собираясь уйти. — И вообще. Да пошёл ты! Вот что я тебе на это отвечу. Пошёл ты на хуй, Моцарт!

— Да я и так на хую, только ноги свесил.