Невеста Моцарта

Одна всю жизнь любила мужика, которому была на хуй не нужна. Убила ради него. И что, счастлива она? Как думаешь, о чём она больше всего теперь жалеет?

— Что сама не послала его на хуй?

— Может быть, — я пожал плечами, хотя подумал: «Если бы!», посмотрел на бокал и осушил его до дна.

Антоха, глядя на меня, сделал то же самое.

— А ты говоришь: не парься! — выдохнул я.

— А Сагитов тут при чём?

— При том, что любил Марго. И вот как ты, всё ходил в друзьях, на вторых ролях, в группе поддержки. Когда всё хорошо, она и не вспоминает про него, у неё Лука, у неё великая любовь. Но чуть что не так, Марго к Ильдарчику: помоги, спаси, выручи. Он и рад. День ночь, женат не женат — одинаково. А женщины любят сильных и упрямых, а не жалких и безотказных.

— Поэтому он тебя так ненавидит, что ты сын того, кто забрал у него любовь всей его жизни? Потому, что ты похож на отца?

— О, нет! Боюсь, всё куда сложнее, Тоха. Это уже никак не связано ни с Марго, ни с отцом. Просто я стал силой, что представляет угрозу для той силы, на которую работает он. Пока я сижу в своём ресторане и приглядываю за порядком в городе — это одно. А когда начинаю устанавливать свои порядки — ставлю нужных мне прокуроров, потрошу их денежные кормушки, да ещё лезу куда не следует, тем, кто с той стороны, это очень не нравится.

— А зачем ты туда лезешь, Моцарт?

— А зачем штурмуют Эверест? Идут к Северному полюсу? Совершают кругосветные плавания? Чтобы доказать: могу.

— Странный ты, Моцарт. Разве правильный ответ не деньги, слава, власть?

— Это мишура, Тоха. Всё это мишура.

Я нажал на кнопку управления креслом, откинул назад сиденье и закрыл глаза.

— Обратно полетим Эмиратами, Люфтганзой или Катаром. Всё же хуйня в наших самолётах, а не бизнес-класс.

— Ты же сказал вернёшься один.

— А ты сказал, что любишь мою невесту, и я до сих пор не съездил тебе по роже, — натянул я на глаза маску для сна.

И почти заснул, когда он вдруг спросил:

— Значит, сына Давыда Марго так и не нашла?

— Нет, но он должен быть постарше тебя. Ему было лет пятнадцать-шестнадцать, когда… — я замер. Открыл глаза. Вот сукин сын! А потом сладко зевнул, устраиваясь поудобнее: — Ну ты знаешь.

— Значит, сейчас ему… тридцать два — тридцать три?

— Угу. Тридцать три.

— А он похож на отца? И зачем его искать? Он опасен?

— Тоха, отвали, — я подсунул под голову подушку и отвернулся. Мне уже виделись такие сладкие картинки того, как я вернусь. — Это в любом случае не твоя забота. Твоя — выкинуть из башки любые мысли про Женьку. Потому что я её всё равно не отдам. Никому.

Он тоже заскрипел креслом, устраиваясь удобнее, и, когда перестал возиться, я добавил:

— Любовь, Тоха, она сильнее всего. Для неё нет слов «могу» или «не могу». За неё или идут до конца, или молчат до конца. Запомни это.

Люблю ли я его?.. Да.