Повешенный (СИ)

— Неужто презираете меня за то, что я служу теперь начальником тюрьмы и охраняю особо опасных преступников?

— Да, господь с вами, я никогда не страдал ханжеством! — искренне возмутился я — Тюремщик это всего лишь работа, и порядочный человек честно выполняющий свой долг, достоин только уважения.

— Тогда почему? Я еще могу понять, когда вы при жандармах делали вид, что мы не знакомы, но сейчас, когда мы одни?

И вот что я должен этому человеку ответить, если даже понятия не имею, что их со Стоцким связывало? Может, у них просто шапочное знакомство, которое ни к чему не обязывает, а может, их имения расположены рядом, и они сто лет друг друга знают. Или майор, вообще когда-то дружил с отцом Павла? Но отвечать ему что-то нужно. Чем дальше я медлю, тем больше у него подозрений.

Тяжело вздохнув, я медленно отхожу к скамье и сажусь на нее, вытянув ноги. Вызывать у майора лишние подозрения не стоит, мне нужно чтобы он мне безоговорочно поверил. А значит, двумя словами здесь точно не обойдешься. Решаю не плодить новую ложь и повторить версию с потерей памяти. Но сначала нужно узнать, как мне к нему обращаться.

—…Простите великодушно, но не могли бы вы сначала представиться? Я правда, не помню ни вашего имени отчества, ни даже фамилии. Я бы мог к вам обратиться по званию, но это будет выглядеть как-то странно, раз вы утверждаете, что мы хорошо знакомы.

— Даже так…? Ну, что ж, извольте, господин Стоцкий. Я Турубанов Илья Сергеевич, прошу любить и жаловать!

Голос майора полон сарказма, и я его даже понимаю. Поэтому продолжаю говорить спокойно

— Приятно познакомиться. Илья Сергеевич, простите, а мы давно с вами знакомы?

— Да, уж лет десять, точно! — усмехается он — Может, хватит ломать комедию, Павел Алексеевич?

— Не притворяюсь я, в этом все и дело. Я действительно вас не помню. Как и многое другое из своей жизни.

— Это шутки у вас такие?!

— Если бы… Перед казнью инквизиторы из Синода иссушили мой дар. Но сделали это так грубо, что я на какое-то время потерял сознание. А когда очнулся с оборванной веревкой на шее, уже ничего помнил. Потом память немного восстановилась, но как-то странно — частями. Французского языка, например, я больше не знаю. Ни говорить на нем, ни читать не могу, лишь отдельные слова помню. На русском читаю, но пишу с трудом — почему то начал много ошибок делать. Лица и имена родных помню, но только самых близких. Из друзей вспомнил пока Петра Южинского. Вот так, Илья Сергеевич — вздыхаю я — а вы говорите, комедия. Скорее уж трагедия…

Турубанов смотрит на меня долгим нечитаемым взглядом и напряженно молчит. Даже не поймешь, поверил он мне или нет.