Солнце и луна

Сначала ноги сводила боль, потом они затекли, а еще через какое-то время боль вернулась. Плечи, шею и нижнюю челюсть то ломило, то жгло, то кололо бесчисленными иглами. Сознание туманилось, и тогда приходило временное облегчение. Но потом реальность снова вторгалась в горячечный бред.

Время от времени заходила Клер, чтобы отвести Филиппу в уборную – не из милосердия, а из желания сохранить подвал чистым. На вопрос, день сейчас или ночь, она неизменно отвечала, что выяснить это проще простого: надо лишь исполнить то, что требуется.

Со временем стало казаться, что тюремщица приходит все реже.

Было ли это так на самом деле, или время тянулось, чем дальше, тем медленнее? Голод и жажда, по очереди одерживая верх, постепенно высасывали силы, но они и в счет не шли с желанием уснуть. Это была мучительная, отчаянная потребность, вполне способная свести с ума. Стоило благословенной дремоте снизойти на измученное сознание Филиппы, как ошейник, словно живое злобное существо, впивался в ее плоть своими острыми зубцами. Как-то раз, находясь во власти кошмара, она не сумела проснуться сразу, и ей приснилось чудовище со связкой ключей у пояса и пастью, полной длинных острых зубов. Ужасное Создание распахнуло пасть, схватило голову Филиппы и стало медленно отгрызать ее. Закричав от ужаса, она проснулась со множеством ранок на шее от зубцов, на которые неосторожно склонила голову.

Видя, что жертва упорствует, Клер поставила на пол кувшин чистой родниковой воды. Несмотря на полумрак, Филиппа ясно видела сосуд и буквально ощущала запах прозрачной холодной жидкости. Теперь она знала, что такое муки Тантала.

К счастью, Клер так и не позволила Олдосу проникнуть в подвал, хотя время от времени угрожала этим, и вид ее одинокой фигуры в дверях наполнял Филиппу такой радостью, что она мысленно возносила благодарственную молитву.

В прошлом не слишком религиозная, она поняла, что имел в виду дядюшка Лотульф, когда говорил, что страдания приводят человека к Богу. Логика подсказывала: что бы Олдос ни сделал с ней, это не пойдет ни в какое сравнение с теперешними страданиями. Но физические муки не могут превзойти мук душевных. Филиппа знала – никогда уже она не почувствует себя чистой после объятий этого человека, а зловещие воспоминания до конца жизни осквернят все то, что дал ей Хью.

Когда становилось совсем уж невмоготу, она позволяла себе погрузиться в сладостные грезы и в самом деле забывалась, переживая каждую из немногих ночей, когда они принадлежали друг другу. Возможно, это отчасти помогало ей оставаться в здравом рассудке. Многократно пережитые заново, эти мгновения принесли неколебимую уверенность в том, в чем прежде она постоянно сомневалась. Хью мог думать все, что ему угодно, – он мог обмануть себя, но не ее.