Солнце и луна

Я, может, и не очень сильная, зато ловкая и не поколеблюсь отсечь любую часть твоего тела, которая подвернется под мой кинжал!

Поскольку Филиппа продолжала держать оружие на уровне его горла, Хью не составило труда ухватить ее за запястье и вывернуть его так, что пальцы ее разжались. Кинжал выпал. У девушки вырвался приглушенный крик негодования.

– Так-то лучше, – заметил Хью, ногой отбрасывая кинжал подальше. – Я нежно люблю все части своего тела и вовсе не желаю расстаться ни с одной из них.

Мысленно он добавил: «Хватит и того, с чем уже пришлось расстаться». Глаза его успели привыкнуть к темноте, и теперь он мог видеть Филиппу более ясно.

Судя по частому дыханию и взгляду, полному ужаса, она, наконец, сообразила, в какую серьезную переделку попала.

– Этот ножичек только сделал тебя более уязвимой, потому что создал иллюзию безопасности. Теперь ты сама видишь, что с тобой вполне можно справиться даже без оружия.

Хью сделал шаг вперед и оперся левой ладонью о стену, правой по-прежнему держа ятаган так, что лезвие слегка касалось горла девушки. На лице ее теперь было мрачное, почти безнадежное выражение, но она выдержала его взгляд, хотя и дрожала всем телом.

– Что скажешь? Разве победа не за мной? Я вдвое тяжелее, а уж во сколько раз сильнее, и говорить незачем. К тому же я намерен довести до конца то, зачем здесь нахожусь. – Он приблизил лицо почти вплотную, понизив голос до шепота, ласкового и тем самым еще более пугающего. – Ты переоценила свои силы, потому и навлекла на свою голову беду. Хорошенькая штучка вроде тебя должна сто раз подумать, прежде чем выйти одной во тьму, где таятся негодяи вроде меня, и уж тем более ей не стоит забредать в переулки, где негде повернуться, некого позвать на помощь и можно надорвать горло криком – все равно никто не услышит.

Теперь ты полностью в моей власти…

Хью позволил взгляду ненадолго погрузиться в глубину черных, как ночь, глаз Филиппы, потом перевел его на губы, такие же яркие на бледном лице, как карминовые губы фарфоровой статуэтки. Лезвие шевельнулось, погладив горло с обманчивой нежностью, словно пальцы любовника. Кончиком ятагана Хью по очереди забросил полы плаща на плечи Филиппы. Веки ее опустились, дыхание пресеклось, и так она стояла – прижавшись к стене, каменно напряженная, – пока он скользил по ней оценивающим взглядом.

В самом деле, она была воплощенным изяществом: маленькие округлые груди, женственные бедра и поразительно тонкая талия, подчеркнутая вышитым пояском. Когда Хью снова посмотрел ей в лицо, черные глаза открылись и уставились на него с отвращением и все с тем же странным самообладанием.

– Что ж, делай свое дело!

– А что? Я ведь проиграла! – сказала Филиппа с удивительным в ее положении достоинством.