Царица темной реки

Это у летчиков бывало, как пелось в том кино, «мы к земле прикованы туманом»…

В общем, я, страстный рыболов с пацанских лет, впервые за войну смог порыбачить летом сорок второго, на Дону, когда нас отвели на перегруппировку. И то наспех как-то, часа три и удалось. И вот теперь второй раз здесь, в конце августа сорок четвертого на окраине Полесья.

Причина номер два… можно сказать, и причина два с половиной. Здесь мне тешить душеньку предстояло еще долго – когда нас отправляли на расквартирование, майор сказал: по самым достоверным сведениям, стоять нам дней десять, пока высокое начальство строит высокие планы.

А главное! Тогда, на Дону, мне пришлось вспомнить пацанские годы – когда покупными были только крючки и леска (да и та не всегда). Обо всем остальном предстояло заботиться самим. Вот и на Дону у меня фабричным был только случайно раздобытый крючок. Удилище из ивового прута, леска самолично плетена из конского волоса (это я вежливо попросил разрешения у повара у его коня, запряженного в полевую кухню, из хвоста немного волоса надергать. Ему такая просьба явно пришлась не по вкусу, но он разрешил, потому что был рядовой, а я уже носил первый кубарь). Вместо поплавка камышинка, наживка – пайковый хлеб. И все равно даже с таким скудным вооружением поймал трех ельчиков, ледащеньких, правда, но моральное удовольствие получил.

Зато теперь! Только рогульки, на которых лежали воткнутые в землю удочки, были самодельные. А вот все остальное – по высшему разряду. Три складные бамбуковые удочки в три звена каждая, сине-красные бакелитовые поплавки, да вдобавок малюсенькие колокольчики на конце каждого удилища, леска прозрачная, ни одна самая зоркоглазая рыба не увидит, вместо червяков (хотя здесь их и можно было накопать хоть ведро) крючки спрятаны в искусственных мушках, сделанных так искусно, что от настоящих не отличишь, и выдержат черт-те сколько поклевок, не изжулькаются.

Трофеи добротной немецкой работы.

Вот теперь я сделаю последнее перед, скажу уж пышно, повествованием отступление – о принципиальной разнице меж мародерством и трофеями. Никто никогда вслух эту разницу не обсуждал, но все ее прекрасно знали и соблюдали.

Негласно считалось так. Если какой-нибудь морально нестойкий экземпляр после боя незамеченным проскользнул на покрытое мертвяками поле и начал методично обшаривать карманы и ранцы фрицев, собирая всякое добро, те же часы, горстями, кольца снимая (у немцев, в отличие от нас, тогдашних, было в обычае носить обручальные, и не из меди), – вот это уже мародерство. За такое, смотря кому попадешься, можно не только в штрафную роту, но и схлопотать расстрел перед строем. Что однажды в сорок третьем на моих глазах и произошло.