Горькая полынь моей памяти

– Только Кирпич – девочка."

"– Девочка? А почему тогда Кирпич? – чем-то неуловимым напомнил этот разговор тот, далёкий, покрытый крепким слоем горечи и дорожной пыли, разговор с её мамой, посредине источающих душный аромат лугов Поволжья.

– Потому что красивая! – уверенно заявила Серафима. – Правда, мама?

– Правда, – Эля кивнула, не отводя взгляда от Дамира.

Конечно, ну, конечно же! Элеонора, названная в честь Элизабет Тейлор, не верящая ни в бога, ни в чёрта, назвала девочку в честь святого Серафима Саровского, а суку – Кирпичом. В этом была вся Эля.

Его ненормальная, непредсказуемая, абсурдная, невероятная Эля…

– Мы обязательно найдём Кирпича, – проговорила девушка. – Она просто испугалась и убежала, – успокаивала она дочку. Дамир молчал, ребёнок слишком мал, чтобы понимать произошедшее.

– Конечно, убежала, – убеждённо ответила Серафима. – Поморы собак не привязывают, она могла убежать!

Дамир едва не поперхнулся. От первой ли части предложения, от второй – неважно.

Самое странное, что видел в своей жизни Файзулин Дамир – это Эля, сидящая на краешке стула в его квартире, в его новой жизни.

Она сходила в ванную комнату, отмыла, наконец, вызывающий, потёкший макияж и сидела в одежде Лали – шортах и футболке. Та забрала не все свои вещи, кое-что оставила за ненадобностью. Может, с умыслом вернуться, но в это Дамир не верил. Слишком умна была Алия Долматова, чтобы предполагать подобное.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эля явно чувствовала себя не в своей тарелке, каким себя ощущал Дамир, он не мог анализировать.

Задыхался, сходил с ума, мысли скакали как блохи, сердце неслось вскачь. Его трясло, как в лихорадке, тошнило от отвращения и какого-то звенящего, иррационального, непредсказуемого счастья – Эля на его кухне.

В его доме. Его Эля. Эля. Эля. Его. Его ли?

Он заказал ужин в ресторане, они быстро поели, в гробовом молчании. Дамир не знал, что говорить, забыл слова, буквы, звуки, он дышал горечью. Полной грудью, на полную мощь, всеми лёгкими. Чувствовал, чувствовал, чувствовал жизнь в каждой клетке тела. Жизнь, отравленную горечью, ядом, отчаянием, горем, но жизнь… И море было в окне тёмное, гнетущее, пугающе живое.

Лишь Серафима громко стучала вилкой, с аппетитом жуя карбонару, а потом и пирожное с чаем.

– Что такое карбонара? – спросила девочка, пугая васильковым взглядом. Тот самый, не битый жестокими реалиями взгляд, который видел Дамир на берегу полноводной, неспешной Волги.

– Макароны с колбасой, – как смог, объяснил он.

– Тогда буду, – Серафима кивнула и уселась ждать, когда привезут ужин.