Горькая полынь моей памяти

Несколько минут противной боли и тошноты, а потом не отмыться. По своей воле такое терпеть – дураков нет! Уж точно не Элька Александрова.

Надя, когда Эля встретилась с ней в Архангельске, сказала, что она дурочка, а секс прекрасен. Сказала другими словами, конечно, только Эле повторить их стыдно, такого даже пьяный Митька не произносил.

Потом появился Дамир, папка и вовсе разошёлся, кричал, что Элька – глупая девка, бестолковая, сама не знает, куда лезет. «Он же татарин! Поиграет и вышвырнет, как кутёнка!». Володя поддерживал, отпускал скользкие реплики, а иногда распускал руки, тогда Эля била наотмашь, чем попадётся.

Она начала подозревать – прав папка, всё-таки он мужчина, понимает, что говорит. И Дамир прав – нельзя ходить без лифчика, в полупрозрачной юбке, носить коротенькие сарафаны и юбчонки, едва прикрывающие попу. Ох, и злился Дамир, если видел Элю в «непристойном» виде. Ругался, грозил бросить Элю, никогда больше не приезжать к ней. Правда, бранных слов – как папа или Володя – не говорил. Командовал, велел надевать то, что он купил.

А Эле жалко было… Красота-то какая! За такие деньги платье в руки взять страшно, а на работу носить, чтобы шваброй махать – и вовсе глупость несусветная.

Три тысячи рублей за сарафан… юбка за две тысячи, платье и вовсе - пять! Разве в таких вещах через поле с электрички бегают?

Добегалась.

Неслась после ночного дежурства. Дамир не встречал. В те дни он уезжал куда-то с Юнусовым, сказал, по делам отца, его не было почти полторы недели. Не успела задами проскочить во двор, как кто-то схватил её, скрутил руки.

В нос ударил запах свежей самогонки, вонючей, как раздавленный клоп. Владимир - собственным пьяным рылом.

– Прибежала, подстилка татарская! – сипел, плюясь и матерясь, вцепившись в плечи, кривоногий.

– Я папке скажу, – прорычала Эля в ответ.

– Нету его дома, крышу у Захаровны латает. Придёт, продолжим, я, покаместь, с тобой покувыркаюсь.

– Прям! – взвизгнула Эля.

– Вот тебе и прям, – засмеялся пьяный. – Сиськами своими трясёшь, ляжками. Думаешь, не вижу, как глазки мне строишь? – Эля чуть не захлебнулась от возмущения. Кому она глазки строит? Володе, недомерку? Даже Митька красивей, чем это тощее, вечно пьяное, кривоногое недоразумение.

– А титечки у тебя сладенькие, – продолжил он.

– Я Дамиру расскажи.

– Скажи, скажи, заодно расскажешь своему татарчонку, как полуголая передо мной ходишь, в шортиках, из-под которых трусы видать, по двору перед моими окнами бегаешь, кажешь всему порядку свои прелести.

Эльке надоело, она бы справилась с этим Володей, его соплёй перешибить можно пополам, надвое сломать, только не получилось. От удара о стену потемнело в глазах. Не смотри, что сарай деревянный, на ладан дышит.