Гремучий ручей

Наши псы, – старуха снова погладила Фобоса, – натасканы на крупную дичь.

– Все будет хорошо, – сказала Ольга успокаивающе.

– Вы так думаете? – Старуха посмотрела на нее с плохо скрываемой иронией. – С каких пор вы стали оптимисткой, фрау Хельга?

– С тех пор, когда вы дали мне и моей внучке второй шанс, фрау Ирма.

– Вот как… Ну что ж, надеюсь, вы оправдаете оказанное вам доверие. – Старуха встала из-за стола с такой стремительностью, что стул опрокинулся и отлетел далеко от стола. Сила для этого нужна была немалая, отнюдь не та сила, что, казалось, была в этом тщедушном теле.

 – Какая я неловкая, – сказала фрау Ирма рассеянно и вышла из кухни.

Фобос бросил на Ольгу внимательным взгляд и потрусил следом.

Ольга вышла во двор, замерла на крыльце, вглядываясь в наползающий со стороны парка туман. В этом тумане все теряло очертания: и живое, и неживое. В этом тумане оставалось место одним лишь звукам, приглушенным крикам и собачьему лаю. Она вздрогнула, помешкав мгновение, решительным шагом направилась в ту сторону, откуда доносились звуки – к выезду из усадьбы. Там у раскрытых ворот стояло четверо солдат, двое из них удерживали за ошейники овчарок.

Псы вели себя беспокойно, скулили и рвались к лежащему у ворот телу. Сначала из-за тумана Ольге показалось, что это ворох тряпья, но стоило лишь приглядеться, чтобы понять – на земле лежит человек. Кто, не разглядеть, но дышать уже стало тяжело. Она взяла на себя грех. Или ответственность. Или как назвать то страшное милосердие, которое она совершила? А если не получилось, если она опоздала и это… этот человек – Григорий?..

Ольга стояла у распахнутых ворот, не решаясь переступить невидимую черту, приблизиться и посмотреть.

А псы рвались с поводков, то рычали, то скулили. И солдаты стояли в растерянности.

– Кто это? – спросила Ольга у ближайшего к ней часового, молодого белобрысого парнишки с посиневшим от холода кончиком носа. – Что случилось?

Он глянул на нее непонимающим взглядом, а потом неуверенно улыбнулся, наверное, помнил, как фон Клейст брал ее с собой на прогулку, или слышал об особом расположении к ней старухи.

– Там… какая-то дьявольщина, – сказал, клацая зубами.

– Дьявольщина? – Ольга сделала шаг вперед, заглянула часовому в глаза, велела: – Рассказывай!

– Местный.

Это местный… – Солдатик часто моргал, шмыгал носом и старался не смотреть в сторону тела. Она тоже старалась не смотреть, хотя следовало бы. Нужно себя заставить, вот точно так же, как она заставила говорить этого немецкого мальчишку. – Он вышел из леса. Мы предупредили, что будем стрелять. А он все шел и шел. Я выстрелил. У нас такой приказ, понимаете? – Теперь уже солдатик заглядывал ей в глаза, словно искал оправдание своему поступку.

– Понимаю.