Незнакомец. Суровый батя для двойняшек

Очень хочу сорваться с места и побежать обратно, но точно знаю, что меня пристрелят как собаку или того хуже, побьют. А меня нельзя бить, ведь во мне живет малыш.

Неужели, всё это я должна вывозить на своих плечах, рассчитываясь за один единственный грех в своей жизни – я родилась у неправильного человека.

– Пришли! – гаркает охранница, приближаясь ко мне еще сильнее. До меня доносится терпкий запах ее пота и дешевого парфюма, и я морщусь, потому что меня нещадно тошнит.

– Королевишна, тебе не нравится мой запах?! Неделю без душа!

Я не успеваю даже возразить, сказать, что дело не в ней, а в моем восприятии окружающего мира, которое стало очень чувствительное, как только во мне зародилась новая жизнь.

Мне плохо. От страха, от запахов. Пол уходит из-под ног, а в голове звучит набатом: – Главное, удержаться на ногах, чтобы не посчитали слабачкой.

Женщина осматривает меня презрительным взглядом, пока вторая открывает дверь камеры.

Дрожь прошивает мое тело, и в этот момент потолок обрушивается на меня, обмякаю в руках охранницы.

Меня трясут как грушу, бьют по щекам

– Ты чего падучая? Эпилептичка что ли?!

– Нет, – шепчу едва слышно, мотаю головой.

– А ну таким как ты самое место ждать ребеночка здесь. Внуку Угрюмого здесь самое место!

Нет!!!

Малыш не может родиться за решеткой. Он невиновен в том, кто его дед. Кричу мысленно, сил высказаться вслух нет. К моей радости.

Делаю шаг в камеру, и дверь за мной с лязгом закрывается.

Беспомощно оглядываюсь по сторонам, три женщины скользят по мне изучающим взглядом. Понимаю, меня некому защитить, сама должна показать коготки и зубки, чтобы не разорвали. Видимо, кровь папы дает подсказки, – усмехаюсь про себя с грустью.

Делаю два шага вперед, и она из женщин, та что в теле и постарше остальных, кивает мне.

– Подойди к столу.

Подхожу и гляжу с удивлением на женщин. Сидят за столом, будто ни в чем не бывало, читают книги.

– Дочь Угрюмого?"

"Киваю, дрожащими губами едва слышно выговариваю:

– Да, Маша я.

– Марина, Вита, Аня, – представляются сокамерницы. И замолкают. Долго молчат, переглядываются между с собой с серьезными лицами, а затем одаривают меня добрыми улыбками.

– Значит, своя! Садись, четвертой будешь.

Серьезно?

Я готовилась к самообороне, к противостоянию характеров, к жестокой борьбе, а меня сразу приняли в коллектив зэчки, назначили своей и выдали билет неприкосновенности.

Хоть в чем-то есть толк от папы – никто не рискнет связываться Угрюмым. Несмотря на то, что он за решеткой, все знают, что у него еще остались свои люди на свободе. Те, кого он так и не сдал. А значит, руки у него до сих пор длинные, могут любого достать.

Больше всего на свете я боялась тюрьмы, но сокамерницы оказались милыми добрыми женщинам.