Незнакомец. Суровый батя для двойняшек

– Клоуны будут?! – интересует Седой, заглядывая мне в глаза. – Или одного достаточно?

– Что??? – силюсь понять сарказм, с которым разговаривает со мной мужчина. Конечно, ему тридцать два, мне двадцать четыре, и я ощущаю эту разницу между нами. Она как пропасть, потому что Седой очень часто разговаривает так, что я не понимаю, ведь он пропускает очень важную часть предложения, не договаривает.

– Машуня обожает клоунов и дрессированных животных – обезьянок, упрямых коз, собачек, стоящих на задних лапках.

– Милая, – глажу девочку по спине, успокаиваю. – Клоуны будут и собачки, и кошечки, и обезьянки.

– Значит, как и малая, любишь клоунов! – выдыхает как-то двусмысленно Седой и смотрит вдаль.

Злюсь, потому что не понимаю его намеков.

– Что ты хочешь сказать, спроси открыто, – говорю я.

– Тебе нравится в цирке? – Мирон обращается ко мне, поворачивая голову.

Мы сидим на первом ряду, снова что-то жуем, и я не свожу радостного взгляда с маленькой Маши.

– Моим детям очень нравится цирк, – щебечу я.

– Я не про них, про тебя! – Мир протягивает руку и пальцем проводит по моей верхней губе. Тут же достает салфетку и вытирает измазанный шоколадом палец об салфетку.

В шоке смотрю на него. Что это было? Когда мы вошли в цирк, он не снял даже темные солнечные очки, так боялся запалиться. А сейчас не только не прячется, а показывает окружающим, что мы вместе, что мы семья.

– Я… люблю радоваться вместе со своими детьми, – отвечаю на вопрос, как умею.

– А без детей ты умеешь радоваться жизни? – спрашивает жестко, заглядывая мне в глаза.

– Без детей? Без Аленки и Алешки? Как это? – хлопаю на Мирона удивленно глазами.

О чем он говорит? Я даже представление смотрю глазами своей дочери.

– Понятно, – цедит сквозь зубы Седой, так и не понявший моих глубоких материнских чувств. Ему не понять, что мои дети – это лучшее, что случилось со мной за последние пять лет. С того самого момента, как я переехала к отцу, моя жизнь разделилась на «до» и «после». И Мирон знает это! Зачем же мучает меня вопросами? Настроение портится, но я не позволяю ему рухнуть окончательно, глажу Машеньку по головке и моментально переношу эти теплые чувства на своих детей. Никому не позволю разрушить мой внутренний мир снова.

Наконец зрители занимают места, и на арене, обитой красным ярким материалом происходит что-то невероятное. Гимнасты взмывают в воздух, летят на трапециях, словно птицы парят под куполом цирка. Затаив дыхание, глядим на невероятные прыжки и пируэты стройных женщин и рельефных мужчин.

– Я бы хотела так уметь! – выдыхаю я. Меня топит эмоциями, которые я не хочу прятать от Седого, он должен понять, что я – открытая книга для него. Кому, если не ему, я могу открыть то, что хочу на самом деле.