Все лгут

Что касается мотива… – Я ненадолго замолкаю, но потом решаю объяснить: – Самира Фоукара ненавидели. Когда его освободили из-под стражи, люди пришли в неистовство.

– А та женщина, что нашла его, – жена?

– Мария. Да. Ничто не указывало на то, что она могла быть замешана в его убийстве.

– Но она ведь его обнаружила.

– Да, – соглашаюсь я. – Она его обнаружила.

22

Судебный медицинский эксперт по имени Давид Файнштейн выглядит очень молодо. Так молодо, что мог бы сойти за моего сына. Хотя это всего лишь знак того, что я начинаю стареть. Меньше года осталось до пенсии, и тогда всю полицейскую жизнь я смогу оставить позади.

Порой я спрашиваю себя, чему за это время научился.

Смею утверждать, я хороший полицейский. Ну а жизнь – чему научила меня она?

Все изменилось той зимой, двадцать лет назад. Все, во что я верил, не сбылось, а после этого я больше ни во что не верил. А когда ни во что не веришь, все перестает иметь значение. Сама жизнь ничего не стоит – как тот пух, который торчит из прорехи в моей куртке.

– Давид, – представляется судебный медик, протягивая руку.

– Гуннар, – отвечаю я, пожимая ее.

Пожатие у него крепкое, взгляд карих глаз – теплый. Почти каждый раз, когда я сталкиваюсь с судебным медиком, я задаюсь вопросом – почему он избрал этот путь, а не стал, скажем, окулистом, или педиатром, или хирургом. Почему он предпочел мертвых живым. Однажды я спросил об этом у одной из его коллег. Она ответила мне так:

– Загадки, Гуннар. Виной всему загадки. Мы разгадываем их каждый день, даруя слово тем, кто больше не в силах ничего сказать. Кому, как не тебе, должно быть это понятно?"

"Манфред тоже здоровается, и мы идем в секционный зал – выкрашенные белой краской стены, блестящий линолеум на полу, нержавеющие столы, оборудованные стоками, кранами и шлангами с душевыми лейками.

Я видел все это уже много раз, но каждый меня поражает мысль, что все заканчивается именно так. Вся любовь, все надежды, все, что прежде составляло саму жизнь, низводится до костей, гниющей плоти и жидкостей, сливающихся в эти стоки.

– Не уверен, что смогу быть вам чем-то полезен, – говорит Давид, жестом указывая на один из секционных столов.

Кости разложены на нем таким образом, чтобы сформировать человеческий скелет.

– Вот черт! – восклицает Манфред, потирая подбородок. – Здесь все?

Давид кивает.

– Да, но до завершения исследований я не могу ничего сказать ни о причине смерти, ни о времени, ни о личности трупа.

– Считаешь, причину смерти можно будет определить? – спрашиваю я, глядя на выцветшие кости. Рядом с бедренной лежат какие-то инструменты, а возле них – клок высохших водорослей.

Давид складывает руки на груди.

– Это может быть непросто, – соглашается он.