Все лгут

Морщусь, когда она напоминает о себе. Потом иду пи́сать.

Стареть – ужасно. Ничего не функционирует как положено. Тело болит, становится раздражающе медлительным и совсем не готово выполнять то, что я от него хочу. Вместо движения оно стремится отдыхать, стремится ездить в машине вместо того, чтобы ходить пешком, и упрямится, даже когда ночью мне нужно встать по нужде.

В квартире же, напротив, ничего не изменилось с того самого вечера двадцать лет назад, когда мы с Ли только въехали сюда. Кичливые кожаные кресла тихо и смирно стоят в гостиной, как спящий в стойлах скот. Акварели, которые Ли написала во время учебы на Готланде, украшают стену над телевизором, а на полке теснятся книги.

Это книги Ли.

Я никогда не читал их, но мне приятно, что они там стоят. Ли всегда говорила, что человек не может быть одинок, если у него есть полка с книгами.

Она была права, как всегда.

Стол и стулья, стоящие в кухне, мы купили в «Икее», а собрала их сама Ли. Не потому, что я не знал, как это делается, – просто я все время был на работе.

Они выглядят совсем как новые, только кое-где есть небольшие сколы.

Пописав и почистив зубы, я возвращаюсь в спальню.

Бросаю взгляд на будильник.

Пять минут первого."

"Я осторожно опускаюсь на кровать рядом с ней, кладу руку ей на плечо и легонько трясу.

– Эй!

– М-м? – мычит она, зевая.

– Мне завтра нужно рано вставать.

– Нет, – говорит она. – Ты можешь прийти к девяти.

Я смеюсь.

– Серьезно?

– Да. На этой неделе дети с отцом, так что я не тороплюсь.

Я размышляю.

– Мне нужно встретиться с Марией Фоукара на Королевском Мысе.

Она издает стон.

– Если уж она двадцать лет ждала, неужели не сможет подождать еще часок?

Я целую ее в щеку.

Бледное лицо влажно от пота, темные волосы рассыпались по подушке. Она открывает глаза и долго смотрит на меня в тишине.

Потом говорит:

– Ты хочешь, чтобы я ушла, верно?

Я киваю.

– Господи боже, Гуннар. Почему тебе так важно спать в одиночестве?

– Иначе я вообще не могу спать.

И это правда, я никогда не смог бы заснуть рядом с ней. И рядом с любой другой женщиной, если уж на то пошло.

Будил спускает ноги с кровати и наклоняется, чтобы поднять с пола трусы и бюстгальтер. Потом делает несколько шагов в сторону двери и сдергивает со спинки стула юбку и шелковую блузку.

Нервными, быстрыми движениями одевается.

– Если бы я не так хорошо знала тебя, то была бы в бешенстве, – бормочет она.

– Ты красивая, – произношу я, любуясь ее стройным белым телом. Ее живот совсем немного нависает над шрамом от кесарева сечения, груди маленькие, руки мускулистые.

Она фыркает.

– Ты кусок дерьма.

Это не так – я и в самом деле считаю ее красивой. Но вслух ничего не говорю – понимаю, что она знает это.

Я провожаю Будил до двери и снова целую, не так мимолетно, как в прошлый раз.