Наследие

Первый раз мы катались на коньках зимой на нашем озере за нашим домом в Кейп-Коде. Но он не хотел возвращаться в дом. – Он смотрит с напускным отсутствующим видом, как будто заблудился в аллеях памяти. – Гаррет будил меня и умолял отвести его туда.

Странно. Я помню, что плакал, умоляя отпустить меня домой. Было так холодно, что я не чувствовал пальцев.

Интересно, стоит ли мне рассказать Фаберу, как в наказание за жалобу в семь лет я встал на беговую дорожку с грузом на лодыжках. В то время как отец кричал на мою протестующую мать, чтобы она заткнулась. Он сказал, что делает меня чемпионом, а она меня балует.

– Тебя мотивировало желание добиться такого же успеха, как отец? – спрашивает Фарбер. – Или это был страх неудачи в его тени?

– Я никогда ни с кем себя не сравнивал.

Единственное, чего я когда-либо боялся, это его жестокости. Мне было двенадцать, когда он впервые ударил меня по-настоящему. До этого были словесные уколы, наказания, когда я облажался, или недостаточно старался, или просто потому, что Фил в тот день был в плохом настроении. А когда я ему надоедал, он срывался на мою мать.

Фарбер оглядывается через плечо, где его продюсер, мой агент и агент моего отца стоят рядом с ближайшим оператором. Я прослеживаю его взгляд, отмечая, что агент Фила и продюсер, кажется, раздражены, тогда как Лэндон выглядит смирившимся.

– Мы можем прерваться на секунду? – выкрикивает Лэндон. – Могу я поговорить со своим клиентом?

– Да, – соглашается агент моего отца. Тон у него прохладен. – Может, напомнишь своему клиенту, что интервью подразумевает ответы на вопросы?

Лэндон тянет меня в темный угол студии, на его лице написано страдание.

– Ты должен дать им хоть что-то, Гаррет.

Я стискиваю зубы.

– Я сказал тебе, чувак, у меня нет никаких хороших воспоминаний о моей детстве. А ты меня знаешь, я паршивый лгун.

Медленно кивая, он проводит рукой по своим идеально уложенным волосам.

– Хорошо, как насчет того, чтобы попробовать что-то вроде этого? Сколько тебе было, когда ты понял, что играешь в хоккей для себя, не для него?

– Не знаю. Девять? Десять?

– Тогда выбери момент из этого периода. Воспоминание о хоккее, не об отце. Сможешь сделать это?

– Я постараюсь.

Как только мы снова садимся, Фарбер предпринимает еще одну попытку вытянуть из меня что-нибудь.

– Ты говорил, что никогда не сравнивал себя со своим отцом?

– Это так. – Я киваю. – Честно говоря, для меня хоккей никогда не был попыткой добиться успеха, заключать крупные контракты или получать награды. Я влюбился в эту игру. Я пристрастился к острым ощущениям, быстро меняющейся обстановке, где одна ошибка может стоить всей игры. Когда мне было десять, я пропустил пас в решающий момент в третьем периоде.