Горькая полынь моей памяти

Дамир стоял и не дышал, разглядывал, впитывал, пока не очнулся от девчачьего визга – Алсу увидела старшего брата, а он даже не перевёл взгляда на неё. Эля резко обернулась, впилась взглядом в мужа. Яркие, сине-васильковые всполохи широко распахнутых глаз разлились по внутренностям, впились в душу, скрутились в тугой узел в животе. Она сделала маленький шаг навстречу, остальное прошёл Дамир, забыв, что не разулся, не снял куртку, болит голова, потряхивает от джетлага.

Кажется, Алсу продолжала попискивать, а Назар с грохотом подскочил со стула, опрокинув его.

Мама подхватила влетевшего Динара и выпроводила всех из кухни, оставляя молодых наедине.

Он провёл ладонями по тонкой ткани, вычерчивая круги и узоры по прижавшемуся телу, не соображая, что куртка на нём стылая, Эле должно быть холодно. А потом потонул, пропал, упал в бездну хаотичных поцелуев и сносившего всё и вся запаха горечи, пыльных луговых цветов и чего-то родного, настолько близкого, что вырви его с корнем – пропадёт и сам Дамир Файзулин.

Позже он раздавал подарки, наслаждался причитаниями мамы, гордым взглядом отца, покачиванием головы эби, визгами Алсу и Каримы – та словно вернулась в начальную школу, став совсем девчонкой, повисшей на шее наряду с Динаром, – и попытками «забороть» Назара.

Всё это – не сводя взгляда с Эли, тихо сидевшей в кресле в зале, подобрав под себя ноги, смотря будто удивлённо.

Тот семейный ужин он еле высидел. Дамир был уверен: схвати он Элю, затащи её в их комнату и не выбирайся оттуда несколько дней – никто не осудит. Но сидел, ел ужин, приготовленный мамой, слушал щебетание сестёр, восторженные рассказы братьев, довольное цоканье эби, и не сводил, не сводил глаз с Эли.

"

"В глубине души он боялся, опасался новой Эли, своей реакции на неё. Несмотря на телесный голод, не единожды проклятую им же верность собственной жене, Дамир опасался реакции на беременность…

Живи он рядом, изменения были бы не так заметны глазу, и Дамир иррационально опасался, что живот оттолкнёт его. Он сам не понимал себя, ругал за собственные мысли, ведь это его ребёнок, его жена. Его беременная жена.

Но страх поселился в нём, как и страх навредить Эле или малышу. Если бы не сраная верность, он мог бы контролировать себя лучше, если бы… Элеонора Файзулина – единственная женщина в жизни Дамира, которой он был верен.

Они всё-таки зашли в комнату, остались наедине. У Дамира сводило дыхание, путались мысли, кровь пульсировала в висках, на кончиках пальцев, в паху. Гремучий коктейль, ядерный. Он провёл рукой по тёплой, тонкой руке Эли, сцепляя пальцы в замок, успокаивая себя и её.